Главное меню


Книги

Сценарии

Статьи

Другое


 


Сергей Романов

Член Союза российских писателей




Художественная литература

Нищие


Оглавление

ГЛАВА 13. ЮРАЙТ

Юрайт уже битых два часа слонялся по Рижскому вокзалу, несколько раз прошел по переходу метрополитена. Часов в десять утра он поднялся по эскалатору, вышел на улицу и заглянул на Крестовский рынок. Не обнаружив ничего привлекающего внимания, зашел в небольшую кафешку, что расположилась на углу Сущевки и проспекта Мира.

Он занял столик около окна, заказал чашку кофе и отхлебывал его маленькими глотками. Ему хорошо был виден и светофор, и пешеходный переход к Рижскому вокзалу, и автомобильная пробка, и появившиеся разом, словно по мановению волшебной палочки, монахини.

С женщинами в черных рясах были и полураздетые мальчишки-цыганята. Они стучали в закрытые окна автомобилей, трясли руками, корчили рожи.

Юрайт смотрел в окно и не мог понять, почему вдруг исчезли со своих нищенских точек бомжи Яхтсмена, которых здесь, на Рижском вокзале, всегда было в избытке. Пока одни, надравшись, спали прямо на асфальте, другие просили милостыню и попивали водочку. Проспавшись, одни вставали, а другие, приняв чрезмерную дозу алкоголя, наоборот отрубались, уступая место протрезвевшим товарищам. Иногда местные бомжи даже не расползались на ночлег по подвалам, и конвейер попрошайничества действовал круглые сутки. Но так было только летом в теплые короткие ночи.

Чужаки отсюда быстро изгонялись. Если бомжи не могли справиться с группой заезжих новичков самостоятельно, то на помощь буквально через час-полтора приходили быки Яхтсмена. И тогда уже заезжие чушпаны были сурово биты и обобраны до нитки. Да что заезжие! Своим, знакомым побирушкам, если те без указания быков занимали чужое место, зубы выбивали. Юрайт помнил прошлогодний случай, когда безрукий инвалид по прозвищу Митрофанушка, вылез из метро и решил подзаработать на бутылочку, расположившись на одной из аллей, ведущих к главному входу бывшей ВДНХ. На этой станции подземелье принадлежало актерам госпожи Афинской, а вся наземная территория была поделена между бомжами Яхтсмена. И подземники, и наземники дружили друг с другом, не раз надирались вместе до поросячьего визга, но никто никогда не занимал чужого места. Что дернуло Митрофанушку выбрать эту точку для работы – сказать трудно. Целый день он проработал без эксцессов, но к вечеру бомжи его вежливо предупредили: мотал бы ты отсюда. Но на другое утро Митрофанушка снова решил испытать судьбу. Уселся на прежнее место в аллее и не успел еще положить перед собой кепку, как его подхватили под мышки, подтащили к машине и забросили в багажник.

Юрайт слышал потом от Афинской, которая пробовала отвоевать Митрофанушку обратно, что Яхтсмен отдал инвалида в рабство какому-то своему знакомому авторитету. «Да какое рабство может быть в наши-то современные дни?» – думал тогда еще неопытный Юрайт. Да и кому нужен такой раб – с двумя культями? Но потом узнал, что инвалида заставляли языком вылизывать полы, полировать их коленками до блеска. При этом кормить никто его и не собирался – заставляли жрать мусор и отходы из помойного ведра. Отпустили Митрофанушку на волю только через пару месяцев. Вернулся он к Афинской молчаливый и белый как лунь, хотя раньше гордился своими черными как воронье крыло волосами. Занял свое прежнее место. День отработал в метро, другой – сборов никаких. Сидит на полу Митрофанушка и молчит, словно забыл все легенды, что они так тщательно разучивали и отрабатывали с Афинской. А зачем госпоже нахлебники, которые разучились приносить прибыль? Правда, Афинская не стала предпринимать каких-либо грубых мер для устранения Митрофанушки. Его просто подставили при очередной облаве сотрудникам ОМОНа. Через пару дней когда-то удачливого нищего выслали из Москвы, и после этого он в столице больше не появился.

И теперь Юрайту и вокзал, и рынок, и перекресток казались какими-то необжитыми. Не было ни пьяных окриков, ни восклицаний, не собирались в кучку мужики-бомжи, чтобы распить очередную бутылочку, никто не пел удалых или печальных песен в пьяном угаре.

Словом, без бомжей перекресток умер, и даже лица прохожих стали какими-то серьезными и сердитыми.

Монашки же молча обходили машины, показывая коробки для сбора пожертвований. И если кто-то опускал в ящик банкноту, они скупо и сухо осеняли то ли водителя, то ли автомобиль крестным знамением и переходили к другой машине.

Юрайт вдруг заметил, что около здания Рижского вокзала на обочине дороги сидело несколько цыган-мужчин, и они о чем-то эмоционально спорили. К ним иногда подходили женщины-цыганки, перекидывались несколькими фразами и исчезали в толпе.

Он стал присматриваться к монашкам. Две из них были явно цыганского происхождения. Они почти не подходили к машинам отечественного производства и предпочитали работать только с водителями иномарок. Когда они читали краткую молитву после пожертвования или что-то говорили водителям, Юрайт видел рты, набитые золотыми зубами. Детишки, как школьного, так и дошкольного возраста, не цеплялись за цыганок, а бегали вдоль рядов машин и, если не получали вознаграждения, то гримасничали и дразнились. Если кто-то из водителей протягивал детишкам купюры достоинством в 100 или 200 рублей, то юные попрошайки, сделав презрительную гримасу, просто отходили от машины.

Самый верткий лет десяти подросток, смяв в кулаке сторублевую бумажку, бросил ее в открытое окно прямо в лицо водителю. Тот что-то грубо сказал ему вслед, и тогда цыганенок смачно плюнул на лобовое стекло и отбежал к обочине под защиту цыган-мужчин. Тут же зажегся зеленый, и водитель, то ли решив следовать правилам дорожного движения, то ли не захотев связываться с юным хулиганом, дал газ, и оплеванная машина затерялась в общем автомобильном потоке.

Юрайт допил кофе, отодвинул чашку на середину столика и вытащил ручку и блокнот. Засек по своим электронным часам время. Красный глазок светофора горел ровно одну минуту. За это время одна монашка обходила пять-шесть автомобилей. При самом удачном раскладе, два-три водителя опускали в коробку свои пожертвования. Кто тысячу, кто пять, а кто и десять. При неудачном – все отворачивались от монашки в другую сторону, и никто ничего не давал. Словом, предположил Юрайт, за минуту монашенка зарабатывала от пятисот до тысячи рублей. Значит, за день, если учесть перерывы на обед и по нужде, в коробке накапливалось от трехсот до четырехсот тысяч рублей. «Не хило», – подумал Юрайт и сделал знак, чтобы ему сварили еще одну порцию кофе.

Многим попрошайкам в метрополитене и не снился такой доход. Конечно, в метро ездят люди небогатые, как правило, не имеющие личных автомобилей. И он, Юрайт, знал, что старикам и инвалидам бросают в головные уборы и картонные коробки самые мелкие бумажные купюры. Редкие тысячные и совсем редкие пятитысячные сразу же убирались в потайной карман, – дескать, вот, смотрите, люди добрые, как я унижаюсь перед вами, и сколько вы мне платите за это унижение. Много не насобираешь – только на бедность. Таким немым укором метрополитеновские попрошайки старались разжалобить московский народ и часто этого добивались. Сердобольная душа прикрывала кучу мелочи пятерочкой, а то и десяточкой, которая через пару секунд исчезала в тайниках нищенской одежды.

Но по сравнению с автодорожными подземные попрошайки были действительно нищими. Только его, Юрайта, заработок, да еще нескольких «калек-воинов» мог соперничать с теми деньгами, которые падали в ящик отдельно взятой черной монахини. Но он, Юрайт, отрабатывал эти деньги в поте лица. Они же, наемные монашки, просто ходили между рядами машин и молча подставляли ящик.

Официантка поставила перед ним чашку ароматного кофе, сваренного по-турецки. Но в это время ему показалось, что к обочине дороги, где сидели цыгане-мужчины, подошел один из быков Кноруса. Он стоял задом к Юрайту, засунув руки в карманы широких штанов.

Один из цыган вытащил из внутреннего кармана синей болоньевой куртки толстый полиэтиленовый пакет и подал его парню. Пакет тут же исчез в кармане штанов. Парень еще что-то говорил цыганам, они по-одному вставали и быстро исчезали в толпе. Наконец и последние два мужика-цыгана поднялись с бордюра, пожали парню руку и принялись что-то кричать монашкам. Женщины в рясах потянулись к своим руководителям, которые уже шли ко входу в метро. Парень повернулся и пошел в сторону кафешки. Юрайта, словно током ударило. Это был Граф – самый близкий друг и помощник Кноруса.

Граф не спеша двигался в сторону пешеходного перехода. Юрайт отодвинул дымящийся напиток, бросил на стол десятку и выскочил из кафе. Теперь он боялся лишь одного: где-нибудь в укромном месте Графа ожидала машина, он плюхнется в нее – и поминай как звали. Правда, сам факт, что человек Кноруса встречался с цыганско-монашеским сообществом на Рижском автоперекрестке, уже говорил о многом. Да и нетрудно было догадаться, что полиэтиленовый пакет, который исчез в кармане брюк Графа, был наполнен денежными купюрами.

Юрайт в десяти метрах позади шел за Графом, хорошо различая в толпе его стриженый затылок. Бык направлялся то ли в сторону Крестовского рынка, то ли ко входу в метро. Лихо проскочив мимо движущихся машин по проспекту Мира, Граф потерялся в толпе. Юрайт не стал рисковать и дождался зеленого сигнала светофора, перешел на другую сторону дороги и в негодовании на свою осторожность сплюнул и чертыхнулся – обидно, конечно, было упустить Графа из поля зрения. Хорошо было бы «сфотографировать» номер машины или увидеть того, кому нес деньги Граф.

Юрайт вертел головой по сторонам, медленно двигался в сторону Крестовского рынка и неожиданно чуть не столкнулся с Графом.

Тот стоял около входа в крытую часть рынка и небрежно держал пальцами пуговицу на телогрейке какого-то бомжа. Бомж то и дело разводил руками, кивая головой в сторону перекрестка, где еще несколько минут назад орудовали монахини.

Юрайт, к счастью, незамеченный Графом, шарахнулся в сторону и чуть ли не бегом удалился на безопасное расстояние, с какого его не заметил бы Граф. Тот же что-то нервно прошептал на ухо бомжу, а затем с силой оттолкнул его от себя. Бомж попятился от толчка, налетел на урну в виде пингвина, но каким-то чудом устоял на ногах. Через пару секунд он уже скрылся между рядами лотков и прилавков, на которых возвышались горы помидоров, огурцов и экзотических африканских фруктов.

Граф подошел к входным воротам и остановился. По всему было видно, что он никуда не спешил и, скорее всего, кого-то дожидался. Он, насвистывая что-то себе под нос, то и дело оглядывался в сторону лотков, где исчез бомж. И действительно – минут через десять около него уже стоял тот самый бомж и, понурив голову, что-то негромко говорил. Затем они уже вдвоем направились вдоль лотков к тыльной стороне здания рынка. Юрайт, стараясь быть незамеченным, следовал за ними.

Они прошли торговые ряды и скрылись в небольшом павильончике, который находился в безлюдном месте за корпусом рынка. Юрайт же не стал пересекать пустую площадку – его могли легко обнаружить, и тогда о выполнении задания Афинской не могло быть и речи. Граф отлично знал Юрайта, также как и Кнорус, недолюбливал его, и их отношения строились только на одном – сдаче выручки в пользу фирмы. И, конечно, если бы сейчас Граф вдруг увидел Юрайта, то, несомненно, догадался бы, что любимый ученик Афинской ведет за ним пристальное наблюдение.

Минут через двадцать дверь павильончика открылась, и из помещения стали выходить полупьяные бомжи и калеки. Они с трудом, держась двумя руками за стенку, сходили с крылечка. Подгоняемые Графом, они дошли до входных ворот, затем разделились на группки по пять-шесть человек и побрели в сторону перекрестка и здания Рижского вокзала. Граф, отвесив тяжелого пинка какому-то задержавшемуся бомжу, посмотрел на часы и, расталкивая прохожих, побежал по проспекту Мира в сторону спорткомплекса «Олимпийский».

Юрайт старался не совершить прежней ошибки и не выпустить Графа из поля зрения. Он лавировал между прохожими, вцепившись взглядом в затылок Графа, и был уверен, что бык опаздывает на условленную с кем-то встречу. Очень важно было знать – кто был этим «кем-то».

Граф свернул в сторону «Макдональдса», легко перепрыгнул через ограждение автостоянки и подошел к вишневого цвета «девятке». Сомнений не было – это была машина Кноруса, за рулем которой сидел ее хозяин и со скучающим видом дожидался своего дружка.

Как только Граф запрыгнул в кабину, двигатель заурчал, и «Лада» плавно покинула автостоянку.

Теперь Юрайт понимал, что Кнорус имел прямое отношение к акции «Монахиня». Насколько серьезную и полезную помощь он оказывал цыганам, Юрайт сказать не мог, но знал, что это можно было легко выяснить, ознакомившись с суммой денег, завернутых в полиэтиленовый пакет, который лежал в кармане Графа. Но знакомство с содержимым этого пакета не входило в планы Юрайта, хотя он бы при случае не отказался посчитать купюры и оценить их номинальное достоинство. Конечно, Юрайт – далеко не безмозглое существо, но он не хотел делать никаких выводов. Пусть этим занимается Афинская. А он будет придерживаться принципа: меньше знаешь – больше живешь.

Теперь для очистки совести ему нужно было только проверить свою догадку насчет бомжей, которых выгнал на перекресток Граф, – займут ли они места, оставленные монашками на перекрестке, или же снова попрячутся в теплых загашниках Рижского вокзала и Крестовского рынка. Он в приподнятом настроении шагал обратно в сторону Рижской и думал, что если операция «Монахиня» была проведена с помощью Кноруса, то заместитель Афинской мог за неделю заработать приличные деньги. Впрочем, все зависело от размаха самой операции и количества «помощи» Кноруса. Но об эт

м могла знать только сама Афинская. Юрайт слышал, что месяца три назад Афинская разрабатывала подобную акцию, но не спешила с ее внедрением в жизнь. То ли у нее людей не хватало, то ли она ожидала для проведения операции более благоприятного момента, то ли боялась выставлять на перекрестки своих людей, опасаясь, что быки Яхтсмена, почикают актерский материал. Кнорус же помогал Афинской в разработке этой операции и подыскивал женщин, пожелавших срубить деньгу по-легкому. Вполне вероятно, что Кнорус продался цыганам и сам стал режиссером монашеского спектакля, оставив за бортом свою наставницу и вдохновительницу. В этом случае его помощь могла стоить баснословных денег.

Юрайт вернулся в кафе. Как ни странно, чашка кофе, которую он заказал, до сих пор стояла на столе. Он опять занял свое место около окна, но, как и предполагал, не увидел ни одной монахини. Вдоль рядов автомобилей, шатаясь, расхаживали заросшие и небритые бомжи и калеки. Они останавливались около машин, делали моляще-жалостливые глаза, которые тут же вспыхивали благодарностью, если кто-то из «водил» или пассажиров с брезгливостью бросал в их руки или прямо на асфальт мелкую купюру.

Юрайт, задумавшись, смотрел в окно. Убедившись, что нашествия цыган и монахинь на перекресток больше не ожидается, он поднялся, подошел к девушке за прилавком и попросил телефон. Она подала ему трубку радиотелефона. Юрайт, положив на стойку десятитысячную, стал набирать номер Афинской. И когда он нажал последнюю кнопку, кто-то положил тяжелую руку на его плечо. В ту же секунду трубку вырвали из его рук:

•Не торопись, Юрайт. Что по телефону зря трепаться? Я подвезу тебя к госпоже на машине.

Юрайт повернул голову и увидел Кноруса. Из-за его плеча выглядывала стриженая голова Графа.

•Ну, что пошли? – показал Кнорус рукой на дверь.

•Мне туда не надо, – сохраняя спокойствие, сказал Юрайт.

•Я лучше, Юрайт, знаю, куда тебе надо, а куда не надо. И пока я твой начальник, ты в машине мне и объяснишь, почему ты сегодня не на своем рабочем месте. Почему не орешь голосом контуженного и не дрочишь головой в припадке эпилепсии?..

Юрайт, было, хотел что-то возразить, но в ту же секунду очутился между Графом и Кнорусом. Его локти оказались в крепких руках. Его вытолкнули из кафе на улицу и дотащили до машины, которая в нарушение всех правил дорожного движения стояла около светофора на перекрестке. Метрах в пяти от нее ходил гаишник, но и не думал предпринимать каких-либо действий в отношении правонарушителей. А когда они втолкнули Юрайта на заднее сиденье, ему показалось, что Кнорус приветливо кивнул постовому в знак благодарности, и тот ему в ответ улыбнулся.

Зеленый поменялся на желтый, но Кнорус не стал дожидаться нового разрешающего сигнала и с места рванул в сторону Рижской эстакады, догоняя машины, последними проехавшие на зеленый свет. Гаишник в эту секунду вообще отвернулся в другую сторону, как бы не замечая явное нарушение.

•И куда вы меня везете?

•Поговорить надо, – наглым голосом ответил Кнорус.

•О чем, интересно, мы можем с тобой разговаривать? – Юрайт сделал непонимающую физиономию и, как будто догадавшись, покачал головой: – А, ты про Агату? Поверь, Кнорус, у меня с ней ничего не было. Мы просто друзья по бизнесу.

•Да нет, Юрайт. Не валяй дурака. Если бы дело было только в Агате, то я бы просто отбил тебе почки. А мне кажется, что дело принимает крутой оборот. Вся твоя беда в том, что ты много знаешь.

•Да что я могу знать? – продолжал играть в свою игру Юрайт.

•Может быть, ты и хороший актер в роли нищего, но играть роль непонимающего дурака ты еще не научился. Тебя Афинская официально благословила на слежку за нами?

•Ни за кем я не следил.

•А как очутился на стоянке около «Макдональдса»?

•Увидел Графа и шел за ним без каких-либо мыслей.

•Значит, следил?

•Да не следил я за вами. Меня просто Афинская попросила понаблюдать за работой монашек около Рижского. Я выполнил ее поручение и шел обратно в офис. Впереди меня шел Граф. Так случилось. Разве не бывает совпадений?

•А зачем вернулся, когда мы уехали, обратно к Рижскому? Ладно, Юрайт, не «коси» под круглого идиота. Я недооценивал тебя какое-то время, но ты оказался умнее, чем я думал. Правда, не умнее меня.

•Спасибо за комплимент.

Кнорус, словно не заметив сарказма в голосе Юрайта, продолжал:

•У тебя теперь только два пути. Или туда, – он снял с руля правую руку и ткнул в висок указательными пальцем, – или это… Или ты работаешь вместе с нами…

•С вами – это с кем?

Кнорус оторвал взгляд от дороги, повернул голову и через плечо презрительно посмотрел на Юрайта.

•Знаешь, никогда не был ни нищим, ни актером. Поэтому играть не умею – или говорю то, что думаю, или ничего не говорю. Ты меня понял?

•Никак нет.

•Тогда для тупых повторяю: с нами – это со мной.

•Хорошо, – решил потянуть время Юрайт, чтобы собраться с мыслями. – Что я должен сделать для вас?

•Пока только рассказать, с какой целью Афинская послала тебя фискалить за мной и Графом.

•Я не фискалил за вами.

Кнорус тяжело и как бы устало вздохнул:

•Повторяю, Юрайт, не валяй дурака. Ты, наверное, уже догадался, что я слишком много поставил на монашескую карту. Поэтому, если тебе повезет и ты окажешься перед светлыми очами Афинской, сам понимаешь, у меня могут быть большие неприятности, которых, честно тебе сознаюсь, я не планировал. А значит, учитывая твою несговорчивость, у меня остается только один выход. Кто-то из нас один – в этой жизни лишний. А при создавшемся в настоящий момент положении тебе будет нетрудно догадаться кто.

Проанализировав ситуацию, Юрайт понял, что «косить» дальше не имеет смысла. Но даже, если он, Юрайт, скажет, что согласен работать вместе с Кнорусом, то и этот договор не гарантирует ему сохранение жизни в течение ближайших суток. Скорее всего, его отвезут в какой-нибудь подвал, гараж или в лесополосу за городом, хорошо, словно футбольный мяч, попинают, пока он слово в слово не перескажет о задании Афинской, а потом придавят и сбросят в люк какого-нибудь коллектора. Конечно, уже мертвым. И ни милиция, ни Афинская, ни малочисленная родня не вспомнят, что жил на этом свете парень по кличке Юрайт. Конечно, может быть, Инка или Агата расскажут в милиции о пропаже воина-интернационалиста, но и они не знают его настоящей фамилии, данных о рождении и месте жительства его родных.

Кнорус остановился на светофоре на площади трех вокзалов. Под мостом Каланчевки образовалась автомобильная пробка.

•Ну, что делать-то ? Граф, свяжи воину руки. От греха подальше. А то он, наверное, уже строит планы, как поиграть в догонялки-убегалки.

•Зачем его вязать! У нас наручники есть, – и Граф, перегнувшись через переднее сиденье, полез к бордачку. В это время автомобильный поток тронулся, и Кнорус, чрезмерно газанув, дернул машину вперед. Граф не ожидал такого толчка, выпустил локоть Юрайта и ухватился двумя руками за спинку переднего сиденья.

Лучшего момента для побега могло больше и не представиться. И Юрайт со всей силы ударил Кноруса ладонями по ушам. Тот выпустил баранку, резко нажал на тормоз. Тяжелое тело Графа теперь уже по инерции полетело в сторону лобового стекла. В ту же секунду Юрайт нажал на рычажок водительского сиденья, затем руками и коленями уперся в кресло и со всей силы отбросил спинку сиденья вместе с водителем на торпеду. Голова Кноруса глухо стукнулась о лобовое стекло. Юрайт тут же выдернул фиксатор задней двери и, уклонившись от захватывающего движения рукой очухавшегося Графа, открыл дверь и вывалился на дорогу, чуть ли не под колеса двигавшегося параллельно автомобиля.

Он, словно стартующий спринтер, поднялся с асфальта и рванулся в сторону Казанского вокзала. Кругом визжали тормоза машин, пропуская Юрайта, перерезающего автомагистраль. Он скорее почувствовал, чем услышал, что за ним уже, бросив машину посреди дороги, неслись братки. Но одно дело качать на тренажерах мышцы, другое догонять по горным дорогам моджахедов. К тому же удирать всегда легче, чем догонять.

Через несколько секунд он скорее спрыгнул, чем сбежал в подземный переход. Теперь он уже знал, что поймать его среди вокзальной толчеи практически невозможно, к тому же опыт нищего растворяться во время облавы опять сослужил добрую службу. Он заскочил в промежуток между киосками, каких в подземных переходах всегда хватало. Через несколько секунд мимо него пролетели Кнорус и Граф. Сняв с себя бушлат и офицерскую шапку, Юрайт бросил их за палатку и остался в тонкой кожаной куртке. Он вышел из своего укрытия и как ни в чем не бывало, не торопясь, пошел в противоположную от догоняющих сторону – к электричкам Казанского вокзала. Он знал, что Граф и Кнорус, разделившись, будут еще долго бегать по станции метро «Комсомольская». Но он, Юрайт, действительно был намного умнее быков. Хитрости и непредсказуемости в поступках их, нищих-актеров, научила Афинская. Он не поедет сразу к ней в офис, чтобы как можно быстрее доложить о случившемся. Он поднимется на перрон, сядет в пригородную электричку и проедет несколько остановок. А пока будет ехать соберется с мыслями и решит, что предпринять дальше. И пусть теперь сам Кнорус побеспокоится о своей жизни. Госпожа Афинская не привыкла прощать предательства.

Он стал подниматься на платформу к пригородным электричкам и на лестнице тоннеля столкнулся с Аликом Климовым по прозвищу Терминатор – своим коллегой-нищим, как и он работающим у госпожи Афинской. Но если Юрайт занимал место в подземке на Мырле, то Алька обслуживал москвичей и гостей столицы здесь – под площадями трех вокзалов. Свою же кличку он получил за серые, как свинец, глаза, металлические стального цвета протезы руки и ноги, которые он всегда выставлял, когда сидел около стены с протянутой рукой. В добавок к своим протезам он носил старую проклепанную куртку с плеча какого-то рокера или металлиста и такой же кожаный браслет с металлическими добавками. А когда улыбался, то обнажал стальные, под цвет протезам, зубные коронки. Вся эта груда железа на теле и во рту нищего, по совету Афинской, регулярно натираемая зубным порошком, холодно поблескивала под лампами и фонарями подземки.

•Привет, Юрайт, – обрадовался встрече и в то же время с удивлением сказал Терминатор. – Ты что на моей территории делаешь? Никак у инвалида хлеб отнять хочешь!

Юрайту в этот момент не очень-то хотелось встречаться с кем-либо из знакомых или коллег по бизнесу, но и показывать, что он чем-то взволнован или от кого-то скрывается, было бы глупо.

•А, железный дровосек! – выдавил деланую улыбку Юрайт. – Да кто ж позариться на твоих бедных приезжих! Нет, подсиживать тебя на твоем месте никогда не собирался – свое неплохое! А ты что это наверху делал? – решил сам приступить к расспросам Юрайт.

•Да пару чебуреков поднялся слопать, – и с неподдельным интересом опять спросил: – Так по какому поводу в наши края среди рабочего дня?

•Да с одной девицей у меня встреча намечалась. А она не пришла, – напустил на себя маску сожаления и тоски Юрайт.

•Уж не с Агатой ли? – спросил с ехидством Алька, показывая, что наслышан о далеко не товарищеских отношениях двух нищих с Мырли.

•К сожалению, вынужден тебя огорчить – с Агатой я бы и на своей территории смог встретиться, среди людей денежных и культурных, а не среди всей этой вокзальной лимиты – занюханных крестьян и нищих рабочих.

•Ну, ты, полегче! Не надо обижать рабочий класс, и чем тебе крестьянство помешало? – сделал возмущенный вид Алька. – Гуляй по своим цивилизованным и обкуренным теткам, а пролетариат грязными руками не тронь!

Он на несколько секунд, демонстрируя обиду, отвернулся от Юрайта, и когда тот уже хотел устремиться вверх по лестнице, снова задал ехидный вопрос:

•А че ж на перрон-то идешь? Тебе на метро гораздо удобнее на работу было бы возвращаться…

Юрайт уже негодовал по поводу назойливого интереса Терминатора, и ему хотелось сказать коллеге что-то обидное, но он сдержал себя и только ответил:

•Любопытной Варваре язык оторвали на Казанском вокзале… Ну, до встречи! – он в три прыжка добрался до перрона и запрыгнул в электричку, следующую на Шатуру.

По перрону бежал Кнорус.

Оглавление