Главное меню


Книги

Сценарии

Статьи

Другое


 


Сергей Романов

Член Союза российских писателей




Художественная литература

Нищие


Оглавление

ГЛАВА 20. МАРГАРИТА

Бурдаков позвонил ей к вечеру и по секрету сказал, что на завтрашний день запланирована крупномасштабная операция по отлову бомжей и нищих. В мероприятии будут участвовать почти все силы Министерства внутренних дел столицы.

•И куда вы всю эту ораву разместите? Чем накормите, извините?

Бурдаков твердо и со знанием дела ответил:

•Правительство города выделило деньги. Приезжих, после проверки на криминогенность, тут же отправим по месту жительства. Вечерними и ночными поездами. Наших, доморощенных, по распределителям, эпидемстанциям, ночлежкам.

•С нашими как раз и надо разобраться, почему они бомжуют.

•А это уже твой вопрос, Марго, – как показалось ей, нежно ответил Бурдаков и добавил: – Приезжай со своими инспекторами и разбирайся. А мы на основании ваших предписаний будем принимать меры.

•Хорошо Миша, – и она положила трубку.

Она развернула свежие газеты, которые так и остались до вечера непросмотренными. В одной нашла интересную заметку. Суть ее заключалась в том, что один мужик – ученый-зоолог – совсем обнищал. Администрация исследовательского института, где он работал, уже полгода не выплачивала зарплату. Не хотите работать или чем-то недовольны – увольняйтесь. Здесь вас никто силком не держит.

Но зоологи – народ немного повернутый, верный своей профессии, и ничего, кроме как возни с животными, их организмами и средами обитания, знать не хотят. Из этой категории и был мужичок.

Жил он в Подмосковье, и настал день, когда денег даже на проезд в электричке не осталось. Поел он утром овсяной кашки (овес, кстати, из института привез – урвал от лошадиных и попугайских паек) и задумался – как дальше жить, как на работу ездить? И придумал.

Стал перед выходом на работу надевать на себя лохмотья грязной и рваной одежды, на ноги ботинки, подошвы которых подвязывал веревкой, чтобы совсем не оторвались, иногда подкрашивал синячок под глазом и направлялся к электричке. Вваливался в вагон и занимал целое сиденье. Притворялся пьяным и укладывался на него полностью. Милиция «бомжа» не задевала, в редком случае разве что с поезда ссаживала. Понятное дело – и люди старались не задевать «пропившуюся морду», а самые порядочные граждане и на улице шарахались от него в стороны, пока он шел в привокзальный туалет, дабы перевоплотиться в обыкновенного человека, а «маскарадную» форму спрятать в дипломат.

А на работе он принимал душ и усаживался за стол, чтобы заниматься любимым делом. Белякова поняла принцип этого мнимого бомжа: если государство обманывает его, задерживая зарплату, то он придумал, как защищать себя от этого обмана.

Прочитав, она задумалась: этот хоть не просит. Пока. А ведь способности к попрошайничеству в последнее время стали проявлять очень многие российские граждане. Не только опустившиеся бомжи и профессиональные нищие.

Красивая девчонка ищет спонсора, чтобы стать топ-моделью. Кандидат наук ищет спонсорскую фирму, дабы та оплатила ему проживание в Москве, пока он не защитит докторскую диссертацию. Десятки тысяч граждан ходят по государственным и коммерческим учреждениям, чтобы что-то выпросить, получить, завладеть. Здоровые люди ссылаются на бедственное положение, клянут государство, якобы только оно виновато в их бедах и просят, просят…

Да те же вкладчики «пирамидальных» фондов. Одни продали квартиры, машины, сняли все деньги со счетов сбербанка и вложили их в мифические доходные акции. Только для того, чтобы одним махом сделаться бога-тыми и больше никогда в жизни не напрягать руки и мозги. Но инвестиционные фирмы сами на их глупости нагрели руки, и вкладчики остались ни с чем. Что делать? И идут обманутые с протянутой рукой, обвиняя всех и вся, но только не себя. А ведь именно их план был – разжиться, разбогатеть в один момент.

Она знала, что так бывает только в сказках. В последнее время объявилось много благотворительных фондов, которые сразу же осадили просители. Просят международные организации посодействовать в путевке за рубеж. Другие, ссылаясь на pодителей-инвалидов или участников той или иной войны, требуют выделения бесплатной квартиры, машины, санаторной путевки. Нет, не для родителей – для себя.

Однажды ей сообщили факт, как благотворительная организация решила помочь в получении квартиры семье, пострадавшей от стихийного бедствия. Нашлась квартира, которую и решили купить. Но в это время подcуетилоcь государство и выдало пострадавшим льготную благоустроенную жилплощадь. Как повели себя пострадавшие? Они опять явились в благотворительный фонд и попросили: дескать, если квартирой обеспечило государство, то вы купите какую-нибудь иномарку на такую же сумму.

Нищих в городах развелось действительно много. Особенно в крупных. Но далеко не все сидят без копейки. Да-леко не все больные и инвалиды. И очень многие не могут найти себе работу не потому, что это трудно сделать, а потому, что они просто не хотят ее искать. Да чего греха таить, многие и раньше не хотели работать, но зато всегда умели урвать бесплатный кусок. Теперь, когда у государства просить стало нечего, они переметнулись к богатым фирмам и благотворительным фондам. И между прочим заработок у новоявленных нищих стал нисколько не меньше, чем у хорошего специалиста, кующего свое счастье трудом. Да и ссылки на безработицу, как она уже понимала, были неуместны. Наоборот, в печати то и дело появляются объявления «требуется, требуется…» Свободные места, как правило, заполняли приезжие из ближнего зарубежья, соглашаясь на любую работу. Потому что в их республиках и таковой не находилось. А армия российских сознательных тунеядцев не желала идти на заводы и фабрики. Для них оказалось гораздо легче просить милостыню. А народ подавал, совсем забывая, что его трудовые пожертвования только еще больше развращали просящих. И тем самым усиливали профессиональное нищенство.

«Разве не унижает это народ в целом, как дающих, так и берущих», – думала она, надевая пальто.

Вышла на улицу. Было тихо. На землю медленно падал липкий снег. Все вокруг было белым-бело. Домой идти не хотелось. Она решила подняться к Новому Арбату и пройтись пешком до Российской государственной библиотеки – бывшей Ленинки.

Она не спеша шла мимо домов-книжек по бывшему Калининскому проспекту и обдумывала свое выступление на совещании в правительстве, которое будет посвящено только ее вопросу – вопросу реабилитации нищих и обездоленных москвичей. Тех, кого судьба заставила выйти на улицы с протянутой рукой. Тех, кого привлекала в свои ряды нищенская мафия.

Материала для выступления было достаточно. Утром она побывала в так называемом доме ночного пребывания, который предоставлял ночлег нищим уже второй месяц. Открытием этой ночлежки она могла гордиться. Сколько инстанций пришлось пройти, чтобы выхлопотать небольшое зданьице на краю округа, чтобы снабдить его самым необходимым для проживания, обеспечить тепло, воду, доставить кровати, тумбочки. Часто ей задавали вопрос: да кому это нужно? И в каждой инстанции она произносила монологи о человеке. Да-да, она старалась говорить словами Горького: «Человек – это звучит гордо!» Но подсознательно понимала, что ни в горьковские, ни в сегодняшние времена ни о какой гордости в отношении нищих и говорить нечего. Потерянные, опустившиеся люди… В тех, дореволюционных ночлежках, правда, на бедняках, что платили пятак за ночь, наживались барышники, нимало не заботясь о чистоте и комфорте. Но она об этом как раз и позаботилась. Ведь ночлежку, открытие которой удалось пробить с неимоверными усилиями, теперь содержит московское правительство. И каждое разовое пребывание в ней одного человека обходится Москве в кругленькую сумму.

Пришлось повозиться и с подбором обслуживающего персонала. Нашлось много хитрых людей, которые старались устроиться работать в дом ночного пребывания только потому, что сразу смикитили: и на нищих можно разжиться. Понимали, что почти все бомжи, просящие милостыню, могли бы делиться своими доходами и с персоналом. В течение месяца двоих таких сотрудников пришлось выгнать без выходного пособия.

Благо ей повезло с директором. После долгих уговоров согласился занять эту должность бывший военврач, полковник в отставке.

Она улыбнулась, припомнив утренний разговор с ним:

•Почему вас клиенты называют Палычем, Валерий Геннадьевич? Никто не знает ваших настоящих имени и отчества?..

Бывший офицер-кардиолог смутился:

•А ну как узнают друзья, родственники, прежние сослуживцы? Скажут – ну с кем связался на старости лет?

•Напрасно, – ответила она. – Предназначение врача – спасать людей. Раньше вы их спасали в больнице. А теперь, говоря словами Горького, здесь, на дне.

•Давайте, Маргарита Павловна, больше не будем об этом. Если я их, как вы говорите, буду спасать и под чужим именем, то им от этого хуже нисколько не станет.

Он постарался перевести разговор на другую тему и рассказал о недавнем обитателе, изрядно насмешившем персонал.

Попросился тут к ним однажды на ночлег неказистого вида мужичок. Тот, кто тогда находился в ночлежке, шарахались от него в стороны. От бомжа так воняло нечистотами, что стоять с ним рядом было просто невозможно.

«Ты что из задницы родился? – спрашивали его постояльцы. – Или месяц в нечистотах сидел?» А он так спокойно отвечает, мол, сидел, ну и что? Когда рассказал свою историю, то оказалось, что и в самом деле несколько дней ночевал в служебном помещении рядом с канализационной трубой. Чего ему стесняться-то? От трубы помещение обогревается. Натаскал с помоек тряпок и сделал прекрасную лежанку. И все бы ничего, да в один прекрасный день трубу прорвало, и все нечистоты залили дорогу. Так он на этом сделал прибыльный бизнес. Сообразил, что любой автомобилист редко когда отважиться по дерьму проехать, потом замучаешься машину дезинфецировать. Так вот, стоял тот бомж возле дороги, чесал в голове: где искать новое место для жительства? А тут вдруг «джип» медленно так в фекалии въезжает. А бомж с горя по этим фекалиям возьми и топни. Вся левая сторона чистой машины дерьмом и покрылась.

Новые русские из машины вылезли, рукава засучили – но кого там бить-то? Даже руки об него марать не захотели. А наш постоялец им сразу свои услуги предложил: дай, мол, на бутылку – вычищу вам машину. И когда с ним расплатились, то идея о канализационном бизнесе ему уже основательно в голову засела: можно ведь и на каждую иномарку топать, глядишь, на закуску и на выпивку всегда хватать будет.

А машины через фекалии по-прежнему проезжали очень осторожно. Тут бомжу под руку лопата совковая попалась. Терять ему было совершенно нечего. Взял он лопату, да первому же водителю и предъявляет ультиматум: «Не дашь на водку – в дерьме ездить будешь!» И так угрожающе этой лопаткой по нечистотам водит.

Что тому водителю перед такой угрозой делать было? Вытащил десятку, кинул шантажисту, чтоб отвязался. И другие последовали его примеру. Да и дешевле такая отвязка стоила. Ведь за мойку нужно тысяч сто платить, а тут всего лишь – десятка.

Так что в последующие дни с шести-семи шоферов он получал пошлину. Двое-трое, самых жадных, уезжали в дерьме. А от одного-двух он регулярно получал по шее. Били больно, но не до смерти.

•Мы здесь над ним до слез хохотали, – рассказывал Палыч. – Не надоело в дерьме ковыряться, да по морде получать? А он нам в ответ, дескать, разве боксеры свой хлеб не мордобоем зарабатывают? Но после того, как строители устранили поломку в канализации, его бизнесу настал конец. Очень он переживал эту неудачу. Хотел даже новую дырку в трубопроводе провернуть, но его отговорили, посадят, мол за порчу народного имущества.

Она засмеялась от души, хотя тема для разговора и не была приятной. Но что поделаешь, сама поменяла работу, и теперь вынуждена была терпеть и неприятные темы, и людей, обустройством которых ей приходилось заниматься. Ее лишь утешало, что ни одной

й приходилось работать с таким контингентом.

Белякова исподтишка наблюдала за бывшим офицером и ставила себя на его место. А она смогла бы работать здесь? Нет, никогда. Это выше ее сил.

Они ходили с ним по комнатам, и по отношению бомжей к своему начальнику она поняла, что он для них един во всех лицах: и кормилец – дает талоны на обед, гуманитарные консервы на завтрак, и врач – лекарство достанет, объяснит, как принимать, и психотерапевт…

Им, не имеющим ни кола ни двора, психологическая помощь, ох, как нужна. Да и большинство обитателей – бывшие заключенные. И у этих на душе неприятный осадок от жизни былой. У одного, пока «исправлялся» в местах не столь отдаленных, жена загуляла. Привела нового сожителя, устроила развод и выписала зэка из квартиры. А нет квартиры, значит, нет и прописки, и работы. Что остается? Снова пьянство и воровство.

У нее перед глазами маячил хилый худющий старичок. Впрочем, можно ли назвать старичком пятидесятилетнего мужчину? Но в свои пятьдесят он имел восемнадцатилетний тюремный стаж. Сам счет своим отсидкам потерял. Последний раз, когда освободился, поехал в Архангельск. Милиция помогла на стройку устроиться, и пока документы ему оформляли, он справку об освобождении из тюрьмы потерял. Началась жизнь скитальца. И по сей день бродит с одного места на другое, а в ту тюрьму шлют запросы, чтобы дубликат справки выслали. Задерживали его в Ставрополе, Краснодаре, Воронеже. Но добрался до Москвы. По их, бомжей, понятиям, Москва – самый хлебный город. В столице в спецприемнике посидел, откуда тоже запросы посылали, в больнице полежал несколько месяцев. Теперь несколько дней околачивался в ночлежке. Куда дальше?

Скорее всего, на скамью подсудимых. Известно, из тюрьмы хороших привычек и манер не приносят. Бутылка, случайные дружки иногда до смерти доводят. Кто-то в помойке копается, кто-то за гроши помогает проводникам убирать вагоны, машины разгружают, кто-то просит, а кто-то снова за старое – промышляет воровством.

Одно из достижений демократии заключается в том, что теперь за преступления жилья не лишают. Но и это благо для самих бомжей боком вышло. Отпетые алкоголики в пьяном угаре умудряются сами продать свой угол. Пообещает покупатель золотые горы – дачу в пригороде и деньги впридачу – ему лишь бы подпись получить. А проспится незадачливый владелец – ни денег, ни дачи. Да и все больше появляется людей психически неуравновешенных, для которых охота к перемене мест – просто проявление болезни.

Директор ночлежки делил всех своих обитателей на три категории: вольные, колеблющиеся и уставшие. Для вольных бродяжничество и попрошайничество – внутренняя потребность. Их от этого промысла ничем не удержишь.

Белякова улыбнулась:

•Знаю я одну такую бабульку. На прошлой неделе битых два часа с ней беседовала, стремилась образумить и наставить на путь истинный. Но она ни в какую. А ведь бабка умная. В далеком прошлом – архитектор, но уже больше двадцати лет на пенсии. Помогала семье дочери, как могла, – варила борщи, водила в школу внуков. Внуки выросли, но все живут по-прежнему вместе. Молодежь уходит утром на работу, и она уходит из дома тоже. Иногда на несколько дней. Потом говорит, что ночевала у подружки. Но однажды на станции метро внук увидел родную бабку с протянутой рукой. Глазам своим не поверил. Старуха нисколько не меняла своего имиджа. Стояла в опрятной, добротной, но по-стариковски немодной одежде. Ведь образ «нуждающейся интеллигентки» срабатывает на сто процентов: дающий всегда уверен – такая не пропьет… После того как внучок засек бабку за столь непривычным бизнесом, дома разгорелся скандал, дескать, что ты нас, старая, позоришь, или денег не хватает? Та пообещала завязать, но на другой день снова пошла на промысел. Внуки пришли ко мне, попросили поговорить с бабкой, направить в больницу. Сомневались в ее психическом здоровье. Но рассудок у нее был в полном порядке. А мне она логически объяснила, мол, если можно, спокойно прогуливаясь на свежем воздухе и притом за два-три часа заработать несколько десятков тысяч рублей, то почему она должна от этого отказываться? Мол, даже в прессе появилось выражение «хорошая прибавка к пенсии». А заработанное подаяние она откладывает на сберкнижку. Для внуков.

•Интересная старушенция.

•Извините, я вас перебила. Вы говорили о своей классификации.

•Вам интересно?

•Ну, если уж мы с вами вызвались лечить обездоленных и помогать им, то нужно знать, какой и кому диагноз необходимо ставить.

•Я с вами согласен. Ну, так вот. Мои вольные, как правило, из трудных семей, которым с детства привили отвращение к домашнему уюту. Таких редко можно вернуть к нормальной жизни.

•Мне кажется, есть исключения, – снова перебила она его. – У тех, кому с помощью суда удается получить утраченную или пропавшую квартиру, жизнь снова налаживается. Правда у меня на памяти всего лишь три-четыре таких случая.

•Бесспорно. Иным встретится хорошая половина, которая приголубит, и они берутся за ум. Самостоятельно же, сколько ни давлю я таким на мозги – практически ничего не получается. С колеблющимися еще можно работать. Знаете, но в среднем возрасте бомжи меняются. Свобода по-прежнему манит, но силы уже не те. Вроде бы готов остепениться – только непросто это. Работу надо найти с общежитием, как-то притереться к людям. Да и как привыкнуть каждый день брать в руки лопату или метлу? Вот и срываются снова. Опять вокзалы, чердаки, подвалы. В комнату вошел фельдшер:

•Палыч, там Витек дебоширит. Пьяный сегодня пришел и устроил скандал, дескать, почему кровать его сегодня занята…

• В три шеи! Я ему говорил на прошлой неделе, напьешься, путь сюда будет заказан.

•Требует вас.

Директор поднялся со своего стула. Извинился:

•Я на пять минут выйду, Маргарита Павловна.

Когда он вернулся, она спросила:

•И куда вы его?

•Да он пьян в стельку. Вызвал ребят из медвытрезвителя. Взять за постой с него им все равно будет нечего. Но хоть приведут буяна в божеский вид. Я таких выгоняю, чтобы другим постояльцам неповадно было. Так на чем мы остановились?

•На третьей категории.

•Да. Уставшие. С этими все мытарства заключаются в том, чтобы собрать все справки и оформить в дома престарелых или специальные интернаты. Как правило, это больные, измученные жизнью люди пенсионного возраста. Только откуда пенсия у домработниц, бывших зеков? Свободой они уже сыты по горло и готовы пойти даже в монастырь на послушание. Таким я даю приют на долгое время, пока не закончится оформление всех документов.

•Интересные выводы…

•Я скоро, Маргарита Павловна, на старости-то лет, наверное, засяду за диссертацию. Могу вас в соавторы взять. Вы готовите исторический материал, а я современность.

•Можете смело писать современность и подтверждать свои выводы историческими фактами. За века ничего в деле нищенства не изменилось.

•Вот как? – с удивлением посмотрел он на нее.

•А чему вы удивляетесь? Все, что нам кажется новым поветрием, – это хорошо забытые старые методы промысла. По-нашему – бизнеса. Я не беру сейчас во внимание тех, кто в поисках пищи копается в помойках. Ведь почти все бомжи зарабатывают, прося милостыню. Не Бог весть какие деньги, но на пропитание хватает. Хотя по давним традициям в столице и других крупных городах появились люди, которые заставляют тех же бомжей протягивать руку. За это предоставляют им ночлег, поят, кормят, отдают на мелкие расходы часть выручки.

•Так это уже не сборище бомжей. А частное предприятие с привлечением рабочей силы. Что, когда-то уже такое было? Не верится.

•А вспомните итальянскую каморру.

•Что здесь вспоминать – крупная воровская и бандитская группировка. Читал о такой в колонках международных новостей.

Белякова открыла свою сумочку и достала небольшую брошюрку.

•Эта группировка возникла еще в прошлом веке. Послушайте, что я прочитала. «Каморра имеет своих сановников, свои уставы, свое ученичество, свои испытания, свои степени дворянства. Ее закон – право сильного, ее конечная цель – эксплуатация слабого сильным; собрания камоppиcтов происходят на галерах, в игорных домах, в казармах, в дурных местах, их место действия – везде.

Камоppиcты не имеют им одним свойственного костюма: они встречаются в лохмотьях среди улиц, их также видишь изящно одетыми на публичных гуляньях.

Общество делится на два больших отделения: внутренние и иностранные дела. Путешественники, багаж, дилижансы, железные дороги, пароходы, отели и т. д. принадлежат ко второму отделению, первые разветвляются до бесконечности – по сущности работы.

Таким образом, к одному из этих разветвлений относится то высокое искусство воровать, которое не имеет себе подобного в свете, что очень хорошо знают иностранцы. Вор, прослушавший курс в Неаполе, может быть всюду принят; он может, способом только ему свойственным, сделать платок, часы, портмоне и т. д. Это не вор, это почти артист, любящий искусство для искусства.

Другому разветвлению предоставлены азартные игры. Члены его считаются артистами в подмешивании игральных карт – они умеют отлично обыгрывать партнера или заплатить ему фальшивыми деньгами. Они встречаются большей частью в кафе-pеcтоpанаx, у бильярда, хорошо одетые, причесанные, услужливые, с улыбкой на губах и всегда полными карманами.

Камоppиcты, занимающиеся воровством, поистине бесчисленны. Но как бы их ни было много, им вcе-таки нуж-на помощь этой толпы хромых, кривых, прокаженных, слепых, более или менее действительных, нищенствующих днем и спящих ночью на открытом воздухе по улицам Неаполя.

Таких называют лазорони. Те, кто думает, что они трудятся только на себя, – ошибаются, на самом деле помо-гают камоppиcтам, от которых получают плату. Для всевозможных случайностей у них есть свой условный крик: когда они слышат мерный шаг патруля, они мяучат; если они вздыхают, значит, идут два обхода; если идет один человек, они кричат по-петушиному; они чихают, если прохожий – бедняк, и читают громко Ave-Maria, если заметят того, кого ждут.

Контpабанда составляет еще одно из разветвлений камоppы, даже из самых значительных, которые находятся в наилучших отношениях с таможенными чиновниками. Наконец, есть такие камоppиcты, которые спекулируют браками, кредитными письмами и детьми из знатных семейств. Другие укрывают краденое, дела-ют фальшивые ключи, берут в месяц сто процентов, ловко овладевают контрактами, вмешиваются в продажи, тяжбы, в сделки под предлогом своих услуг, но, в сущности, чтобы всем воспользоваться.

Те из камоppиcтов, которые заведуют иностранными делами, пребывают большей частью на станциях железных дорог или в гавани. Они всегда безукоризненно одеты, предлагают свои услуги даром и с такой приветливой улыбкой, что поневоле их принимаешь. В конце же всегда чего-нибудь недостает в туалете дам или вещах мужчин«.

•Уму не постижимо. А вы мне не уступите книжечку почитать, Маргарита Павловна? Хотя бы до завтра.

•Возьмите. Я ее в нашей библиотеке нашла.

… Вспоминая о директоре ночлежки, она спустилась в переход, чтобы перейти на сторону, где располагался ресторан «Арбат» и… остолбенела: метрах в десяти от нее стоял бомж-негр. Он слезливо просил милостыню, вставляя в просьбы русскую нецензурную брань. Одет он был в замызганную болоньевую куртку неопределенного цвета, из-под нее торчали две худые ноги, обтянутые пожеванными тренировочными штанами с широкими лампасами. Дырявые кроссовки заканчивали этот наряд.

Он стоял в самом центре перехода, стараясь изловчиться и ухватить за рукав какого-нибудь благовидного гражданина и, мило картавя русские слова, медленно произносил:

•Денег нету. Ехать, епт, нада…

В голове вертелась какая-то нелепая фраза, которую она прочитала в журнале: «В комнату вошел негр, румяный с мороза». Негр-попрошайка был вовсе не румяный, хотя на улице было морозно. Негр пошел ей навстречу, но она уклонилась, когда он попытался ухватить ее за рукав, оставила его просьбу без внимания, и сделала вид, что ей вообще нет дела до зачуханного африканца. Вслед ей, как и другим дамам, досталось незлобное и «ласковое» «писька». Она остановилась в конце перехода и прежде, чем подняться наверх, еще раз оглядела бомжа-нигера. Господам, не пожелавшим расстаться со своими деньгами, вдогонку доставалось слово «мутила». Об истинном его значении можно было легко догадаться.

Она спустилась на малый Арбат, шла вдоль старинной улочки, освещенной фонарями, и радовалась чистой погоде, теплому снегу. Но вдруг пешеходы расступились в стороны, и в глаза ей ударил яркий свет автомобильных фар. Два автобуса остановились посередине пешеходной улицы, совсем не предназначенной для автомобильного движения, и из дверей, словно по тревоге, начали выбегать люди в черных масках, камуфляжной форме, с автоматами в руках. Они группами разбегались по всему Арбату. «Уж не устроила ли какая-нибудь преступная группировка террористический акт?», – подумала она. Но стрельбы и взрывов вокруг слышно не было, и она немного успокоилась. «Может, какие-нибудь тренировочные учения. Но почему в центре Москвы?»

Белякова не успела дойти еще и до ресторана «Прага», как увидела тех же людей в камуфляже, которые тащили за воротники, под руки пьяных бомжей, а то и подталкивали перед собой пинками лиц кавказской национальности. В начале Арбата она обратила внимание на крики лежащих на мостовой двух человек. Одна маска расталкивала собравшихся любопытных. Еще несколько омоновцев с диким криком носились по площади около «Праги», шугая во все стороны покупателей и прохожих и штурмуя коммерческие палатки. Всех попадавшихся им на глаза смуглых и сомнительных граждан они хватали за шкирку и валили на мостовую лицом вниз.

Она догадалась, что начался тот самый тотальный рейд московской милиции, о котором ей говорил Бурдаков. Но рейдом это мероприятие назвать можно было с большой натяжкой. Скорее, все это действо по разгону прохожих и аресту непонравившихся на первый взгляд людей называлось омонотерапией. Она прекрасно знала, что теперь никто не в силах был остановить этих вооруженных людей, призванных охранять покой москвичей. Она ускорила шаг и чуть ли не бегом устремилась к станции «Арбатская». Но на входе с автоматами наперевес стояло уже несколько людей в черных масках, охраняя прижатых к стене задержанных. По эскалатору тащили нищих и попрошаек, которых, по-видимому, не успели предупредить о начавшемся рейде.

Оглавление